Плохие стихи
Apr. 2nd, 2017 04:08 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
robofobhttps://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1890786527877413&id=100008382519713
Говорили, что Евгений Евтушенко знает наизусть едва ли не все стихи более-менее заметных русских поэтов своего времени, и не только своего. Однажды пришлось в этом убедиться. Мы с ним случайно оказались вдвоем за одним столом в ресторане ЦДЛ (Центрального дома литераторов в Москве). После первой рюмки он спросил, какие из недавних стихов мне показались не совсем плохими. Он, конечно, имел в виду свои, но я стал читать ему чужие, а именно Юрия Кузнецова.
У каждого русского в жизни
Бывает минута, когда
Раздумье его об отчизне
Сияет в душе, как звезда.
На какой-то строке я запнулся. Он ее подхватил, и чтение мы закончили уже вместе. На строках: «Прошу у отчизны не хлеба, / но воли и чистого неба» он смахнул слезу, что не помешало ему по завершении номера подвести черту редакторским тоном: «Плохие стихи». Вторая, тоже случайная и тоже в ресторане, встреча произошла в Минске, в гостинице, году в девяностом. Заговорили о том, что вот-вот придет конец советскому социализму. В то время я был увлечен мыслью о капитализме как общественной системе. Какое общество, такой и капитализм. Есть американский, есть немецкий, есть японский – будет и наш, если нам таки будет суждено его увидеть. Каков наш человек, таким будет и его капитализм. «Можете сгоношить об этом стихотворение, - сказал я. – Дарю вам первую строку: не жди свободы лучше человека». – «Напишите ее на салфетке своей рукой!», - воодушевился он. Сидели до закрытия ресторана, продолжили в номере гостиницы, не помню, в чьем, но к завтраку в буфет он явился с готовым стихотворением. Должен ли я говорить, какая строка в нем понравилась мне больше всех? Если не ошибаюсь, в том же году мы с друзьями решили выпустить грандиозную книжную серию: «Книги века». Одной из них решили дать не совсем обычное название: «Строфы века». Стали думать, кто будет ее составителем – кто соберет в один большой том лучшие стихи множества русских поэтов Двадцатого века. «Кто, как не Евтушенко? – сказал я, вспомнив наше знакомство. – Он же все их знает наизусть». Более того, оказалось, что этот том им уже собран и ждет издателя! Евтушенко уже жил в США, преподавал там в университете. Наше предложение ему понравилось, сразу пообещал выпросить у американцев денег на издание. В конце концов доставил ровно половину той суммы, о которой шла речь, но мы были рады и ей. Явился он с нею в новой джинсе с головы до ног. Когда том вышел, один из тогдашних очень серьезных литературных критиков заметил, что читающая публика получила примечательное собрание русской поэзии второго сорта.
Анатолий Стреляный
Говорили, что Евгений Евтушенко знает наизусть едва ли не все стихи более-менее заметных русских поэтов своего времени, и не только своего. Однажды пришлось в этом убедиться. Мы с ним случайно оказались вдвоем за одним столом в ресторане ЦДЛ (Центрального дома литераторов в Москве). После первой рюмки он спросил, какие из недавних стихов мне показались не совсем плохими. Он, конечно, имел в виду свои, но я стал читать ему чужие, а именно Юрия Кузнецова.
У каждого русского в жизни
Бывает минута, когда
Раздумье его об отчизне
Сияет в душе, как звезда.
На какой-то строке я запнулся. Он ее подхватил, и чтение мы закончили уже вместе. На строках: «Прошу у отчизны не хлеба, / но воли и чистого неба» он смахнул слезу, что не помешало ему по завершении номера подвести черту редакторским тоном: «Плохие стихи». Вторая, тоже случайная и тоже в ресторане, встреча произошла в Минске, в гостинице, году в девяностом. Заговорили о том, что вот-вот придет конец советскому социализму. В то время я был увлечен мыслью о капитализме как общественной системе. Какое общество, такой и капитализм. Есть американский, есть немецкий, есть японский – будет и наш, если нам таки будет суждено его увидеть. Каков наш человек, таким будет и его капитализм. «Можете сгоношить об этом стихотворение, - сказал я. – Дарю вам первую строку: не жди свободы лучше человека». – «Напишите ее на салфетке своей рукой!», - воодушевился он. Сидели до закрытия ресторана, продолжили в номере гостиницы, не помню, в чьем, но к завтраку в буфет он явился с готовым стихотворением. Должен ли я говорить, какая строка в нем понравилась мне больше всех? Если не ошибаюсь, в том же году мы с друзьями решили выпустить грандиозную книжную серию: «Книги века». Одной из них решили дать не совсем обычное название: «Строфы века». Стали думать, кто будет ее составителем – кто соберет в один большой том лучшие стихи множества русских поэтов Двадцатого века. «Кто, как не Евтушенко? – сказал я, вспомнив наше знакомство. – Он же все их знает наизусть». Более того, оказалось, что этот том им уже собран и ждет издателя! Евтушенко уже жил в США, преподавал там в университете. Наше предложение ему понравилось, сразу пообещал выпросить у американцев денег на издание. В конце концов доставил ровно половину той суммы, о которой шла речь, но мы были рады и ей. Явился он с нею в новой джинсе с головы до ног. Когда том вышел, один из тогдашних очень серьезных литературных критиков заметил, что читающая публика получила примечательное собрание русской поэзии второго сорта.
Анатолий Стреляный
